«ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ДВЕРИ» К СИМВОЛИКЕ СКОВОРОДЫ
«В ссоре с кривдой, и с миром не в мире».
Арсений Тарковский
Где найти притин человеку? В разноголосье мнений слышится лишь немота, — ответы превращают слова в «слепленный прах, что делится до своей бесконечности». «Всякую голову мучит свой дур», — так писал о своём времени старец Григорий Варсава, он же Григорий Саввич Сковорода — странствующий мудрец и любитель священной Библии.
Но только ли о своём? Да и о времени ли? В чём расположен мир, тот, «что спит глубоко, растянувшись, словно ударенный о землю»? Когда «весь мир спит», он вне времени и вне пространства, но и не в вечности... Смешение вавилонское, космический морок, в котором следы былого порядка сцепляются в дикую пляску стихий. И если укажут на землю одни, а другие — на небо, то, по совету Сковороды, не следует задерживаться на этих «заброшенных улицах». Подобно зеркалам, отражающим телесного болвана, и ложь, и истина этого мира равно бессмысленны. Тщетно искать и объявить: «Знаю человека!». Нет места человеку здесь, потому что всё заполнил он своей пятой. Одна сторона пяты стала землёй, и попрала землю, и назвалась жизнью дольней. Иная же стала небом и упёрлась в небо, и назвалась жизнью горней. В коловращении земных утех и небесных суеверий человек оказывается заключённым тысяч и тысяч непроницаемых темниц, обрекающих его на мёртвое равенство с самим собой. По зазеркальной логике спящего мира, умирая, человек поселяется в своих отражениях, начинающих жить уже собственной (немыслимой) жизнью химер. «Не люблю жизнь, что похожа на смерть», — произнёс Сковорода, и так открылась история его странной игры с миром.
Но что кажется странным, прежде всего, так это то, что с жизнью, похожей на смерть Григорий Варсава затевает не борьбу, а игру. Однако иного и быть не могло потому, что только отягощённая материей реальность противостоит самой себе, распыляясь на мириады противоборствующих тел. Потому нет подлинной жизни противоположной смерти, то есть той жизни, которая послужила бы вечным прибежищем человеку. Если бы он (человек) был растением, или насекомым, или..., тогда бы телесная камера могла сохранить нечто глубинное, самое сокровенное... Особое ли предназначение человека умалиться настолько, что в сущности своей пребывает он в жизни, которая совпадает со смертью, или находится внутри неё? И не войну же вести с тем, что не поддаётся различению со стороны и что, будучи проведённым, через это различие, приходит к той же «пересеянной плотской внешности», с которой вновь предстоит вести войну. Вот вращение повторений, истощающих уже изначально выпотрошенный мир снов, и втягивает беспрерывно человека в жерло ложного величия, построенного на обладании. А где обладание, там и раздор. Между присвоением и утратой раскачивается человек подобно кукле-марионетке. Желаешь величия и собственной воли? Прославления войны? Что ж, прыгай и дальше на помочах поганских идолов.
Недоступно для мира содержать в себе одно место для истины и другое место для лжи, одно место для жизни и другое — для смерти. Так же невозможно удвоить мир, перенося его в надмирное. Потому, что... Плоть не ведает границ, разделяясь до «своей бесконечности, своим уделом соответствуя противоположному Божьему естеству». Как же Божье естество противоположно плоти, если только плоти присуще разделение? Непонятно. Не загнал ли нас странник Григорий Варсава в ловушку? Может быть. Только не нас, а мир плотский и сонный. Потому как сказано им, что противоположное тому, что само раздирается в противоборстве, есть «неделимая бесконечность и бесконечная неделимость». Стало быть, из мира нельзя найти дорогу к Богу, поскольку всё в мире пронизано Им. «Разве не дивный сад Божий Великий мир?» — спрашивает Сковорода, но отвечает так: «Осторожно про мир». Предупреждает Сковорода: в совершеннейшем из миров таится страшная угроза — стоит лишь узнать порядок в «сплетённом как веночек из многих садов саде» и прилепиться к нему, обосновав на нём своё место, как «Бог покидает всю внешность, потому что Бог есть не остановимый бег». Человек, захваченный гармонией мира, и Бога ставит рядом с ним — как Бога этого мира. И уже не важно, что между миром и Богом проложена граница; ведь её назначение — связывать родственное, а Бог, родственный миру, — идол. Ради избавления от вавилонского смешения Григорий Варсава отрицает сотворение Богом мира: «Когда же населённым мирам нет счёта, то тут чепуха: Сначала сотворил Бог небо и землю. Это небо! А другое, десятое, сотое, тысячное, кто сотворил? ...Не начинался мир нигде, и нигде не заканчивается, и у Бога конец и начало совпадают».
Ну конечно, если мир гармонией обладает, то какова же гармония Бога? Уж точно в тысячу раз совершенней. Так язычники полагают, а того не замечают, что Бога почитают по образу и подобию мира. Но «Бог есть ... бег» — Он превосходит даже самого себя, и любой порядок исчезающе мал и преходящ. Куда переходят миры? К воскресению — отвечает Сковорода. Однако переходят не сами по себе, а через человека. Поскольку самодовлеющая мировая гармония складывается из противоборства воплощённых света и тьмы, жизни и смерти, то их совмещением материя порядка и его внутренняя сила разделяются, освобождаются от смешения. И жизнь, и смерть в одном — что это, как не игра, умаляющая своей нелепицей дурную бескрайность Великого мира? Мир истончается в игре, сквозь его пустоты проступает бесконечность иных миров (иных порядков) в одном миге бега Бога. Тогда человек раскрывается как место сжатия мировой гармонии, как абсолютная бедность, оборачивающаяся абсолютным богатством сверхтождественного Бога.
Стало быть, воплощённый порядок обительного мира, доходя в человеке до некой первичной простоты, становится внешней частью — внешней натурой — символа — единственного места обитания человека, в котором удерживается неудержимое, где нет богатства и нет обладания. Где человек в своём опустошении входит в лучи внутреннего солнца — невидимой натуры. «Две натуры — видимая и невидимая — составляют символ, в котором... всё множество миров как в своём зерне скрываются», — писал Григорий Варсава. Разжуй, разжуй, странствующий мудрец. Что значит невидимое? То, что является началом самого себя. То, чего нигде нет в виде (пусть даже сверхъестественного) предмета, но что каждое мгновение рождает себя. Но сила рождения — бег Бога — и превосходит себя каждое мгновение в неисчислимых мириадах миров. Бог бежит в человеке, странствующем от мира к миру, не задерживаясь ни в одном из них. «Есть у меня забава: шёлковый шнурок с тысячью узелков, сколько развязываю, а ни одного не развяжу, а ещё... птичка есть у меня в саду, всё ловлю её, а никак не поймаю... Что ж, дела эти глупые, но безвредные, тешься ими, чудак».
Там же, где вещают о прогрессе, или конце света, голос Сковороды вряд ли будет услышан. Он не предлагает рецептов спасения, лишь указывает на путь, на котором человек получает шанс потерять всё, ничего не приобретая взамен. Разве возможность избежать силков мира может привлечь любителей духовных дивидендов? Не дело серьёзных людей заниматься подобной дребеденью, когда вопиют о себе (по выбору) общечеловеческие глобальные проблемы или мировые заговоры. Но...
Для возжелавших странного... «Мир ловил меня, но не поймал».
